ТЕКСТ: Елена Тельпиз, Анастасия Мазеина
Смех и слезы Максима Аверина
«Надо постоянно жить в состоянии впитывания этого мира»
Харизматичный, обаятельный, позитивный. Витальный, по определению GQ, Максим Аверин вновь гастролирует по стране с моноспектаклем «Все начинается с любви». На этот раз – с его продолжением, где открывает зрителю другого себя. Не Сергея Глухарева или Олега Брагина. И даже не ведущего «Трех аккордов». В течение двух часов без антракта он «балансирует между комедией и трагедией», жонглируя настроением публики, и как автор происходящего на сцене видит в этом глубокий смысл: «Мы плачем и смеемся. Это жизнь».
- Начну со вчерашнего спектакля: если не ошибаюсь, впервые он был представлен на сцене Ленкома в 12-м году...
- Да. Боже мой!.. Я, честно говоря, никогда не вел хронологию. Сидишь и пишешь, архивируешь свою жизнь... Это невозможно. Не люблю. Я все-таки иду вперед.

- За эти годы спектакль как-то менялся?
- Конечно. Он меняется постоянно. Единственное, что остается, произведения, лежащие в его основе. Это Давид Самойлов и «Баллада о прокуренном вагоне» Кочеткова. Я считаю, в них отражена вся суть не только моей, жизни в целом. Все остальное меняется. У меня только музыкального материала на 9 часов. А монологов, которые я сам пишу, или поэзии, которую исполняю, еще больше. Сегодня у меня настроение такое, и я чувствую, что, предположим, Маяковский мне ближе, поэтому звучит «Флейта-позвоночник». Или же, наоборот, ухожу в весеннее настроение, а это Роберт Рождественский.

- Кто писал сценарий? Вы?
- Да. Понимаете, мне нужен был такой спектакль... Просто играть труса над пропастью я не буду. Материала много, но все, что мне присылают, я не хочу играть. А то, что хочу, это достаточно сложно, коммерчески невыгодно по декорациям, их перемещению. Ставить спектакль, чтобы вы потом сказали: «Ну понятно, мило провели вечерок», – я не буду. Я уважаю своего зрителя, свою профессию. Нет, я никого не осуждаю, о коллегах не говорю плохо никогда. Но то, в чем просят принять участие... Не хочу. Вы же видите: афиши переполнены. Зачем вставать в этот калашный ряд? Все-таки актерская жизнь скоротечна. Буквально перед нашей встречей был день рождения Юрия Богатырева. Артист такого масштаба, таланта, мне кажется, до конца так и не был раскрыт. Хотя вроде бы у него счастливая актерская судьба: много сыграл, много сделал. Но все равно... Такая странная жизнь артиста: всегда быть недовольным уготованным жребием. Я считаю, что даже половины не сделал из того, что мог. Даже половины.

- Вчера у меня было ощущение, что вы хотите собрать все целевые аудитории, сделать спектакль для всех. Потому что, с одной стороны, вы читали произведения не самые легкие в восприятии. Рядом со мной сидела тургеневская барышня, знающая все стихи наизусть. А в центре зала – парень, не знакомый с умением тихого смеха, которого вы развлекали шутками в промежутках между исполнением сложных поэтических сочинений. Вам хотелось привлечь людей с простой душевной организацией?
- Уверен, что любой автор, которого я исполняю, мечтал бы о том, чтобы каждая душа, каждое сердце откликались. И для этого не надо быть сложной внутренней «машинерией». Мне кажется, искусство в том, что именно простота взята за его основу, фундамент мира, азы жизни самой. Мне кажется, человек сам выдумывает сложности. Жить по определенным заповедям: просто любить, быть порядочным – это все сейчас нивелировано. Мы каждый день сталкиваемся с какими-то новыми сложностями других. «Ад – это другие» – есть такая замечательная пьеса. Мы сами себе устраиваем испытания. А моя задача – работать. И для интеллектуалов, и для простых людей. Я всегда хотел, чтобы театр, кино, музыка были не то чтобы доступны (выброшено, пользуйтесь), но чтобы они затрагивали, волновали, заставляли переживать. Чтобы стена, которую мы возводим, спасаясь от боли, разочарования, рухнула. Чтобы хоть какая-то живая струя радости, тепла появилась. Простой это человек или сложный – какая разница?.. Я считаю, что задача искусства – объединять. Лечить, врачевать, вдохновлять, возрождать.

- «Искусство нам дано, чтобы не умереть от истины»?
- Я не совсем с этим согласен. Истина – то, к чему мы всю жизнь стремимся. Искусство, скорее, не дает умереть от кошмара, который люди придумывают друг другу. Вот с этим я согласен. А истина – это что? Главная задача человека – жить и любить. Простые вещи, лежащие на поверхности.

- Вчера на пресс-конференции я зацепилась за ваши слова про молодого, подающего надежды, 41-летнего актера. Когда у артиста наступает зрелость?
- Думаю, вам ни один артист, даже будучи уже очень взрослым, не скажет: я все умею. Всегда будут говорить: еще не дошел.

- Мне понравились именно слова про подающего надежды. Потому что в обычной жизни я чаще встречаюсь с бизнесменами, чем с актерами. И в этой среде, если ты в 35 не состоялся, уже никаких надежд.

- Это немного другая история. Все-таки бизнес – удел молодых. Как, в общем-то, и театр. Подавать надежду самому себе, что ты можешь еще что-то сделать, – это ближе к моей профессии. Самому себе задавать вопросы. Мне кажется, правильно жить именно так, а не просто сидеть. Тогда не надо было бы сейчас давать интервью. Тогда получается, я все уже сказал, все уже сделал, на все вопросы ответил. Все в этом мире было, кроме этой минуты сейчас. Можно сколько угодно радоваться вчерашнему успеху и жить в нем. Но моя жизнь все время в состоянии: ну-ка, давай с начала. Вроде бы просыпаешься в хорошем настроении. И вдруг что-то свербит, значит, что-то надо делать, искать причины, следствия. Что с тобой происходит? Тогда ты остаешься живым. Надо постоянно жить в состоянии впитывания этого мира. Все время смотреть, что происходит. Многие говорят: «Я не смотрю телевизор». А я смотрю. Потому что обязательно должен знать, куда идет этот мир. Тогда я буду его слышать, говорить со всеми на одном языке. Тогда я пойму: ага, вот она, болевая точка.

- Но для спектакля вы выбирали разные языки. И в промежутках между лирическими произведениями были ведущим Первого канала, который развлекает прибаутками на бытовые темы, шутками про секс. Я не против секса. И в целом мне скорее понравилось ваше выступление. Но в какие-то моменты казалось, что оно не для меня: вот сейчас Аверин работает для меня, а через минуту – для того парня. Двойственное восприятие.
- Ради Бога. Вы меня простите, но я не очень верю, когда люди говорят: знаете, я такая тонкая организация, я ромашками какаю. Мне кажется, что хорошее чувство юмора должно присутствовать в любом слое населения.

- Согласна. Комедия – самый сложный жанр, потому что рассмешить человека тяжело.
- Да, особенно в наше время. Потому что все ржут, но никто не смеется. Дядьки переодеваются в тетьку. И думают, что это смешно...

- Назовите секрет хорошей комедии.
- Играть на полном серьезе. Это Раневская сказала: «Я не люблю смешное в комедии». А великий Чарли Чаплин раскрыл главный секрет этого жанра, он сказал замечательную фразу: «Трагедия напрашивается на то, чтобы ее высмеивали». Вероятно, это наша защита от обстоятельств, перед которыми мы чувствуем собственное бессилие. В противном случае мы сошли бы с ума.

- «Любовь и Сакс» – это комедия?
- Лирическая комедия, да.

- Расскажите буквально пару слов о фильме.
- Что о нем рассказать? Вот придете, посмотрите.

- Это будет хорошая российская комедия?
- Даже Никита Михалков, сидя в монтажном зале, не скажет вам, хорошее он кино снял или нет. Только публика, ради которой все делается, решает это. А как я, находясь в кадре, могу судить, будет успех или провал? Я не уверен, что найдется человек, который, снимаясь, заведомо это знает. Как можно спрогнозировать? Непредсказуемая вещь.
Знаете, есть гениальная история. Один из моих педагогов в театральном училище Щукина – Алла Александровна Казанская, звезда театра Вахтангова, необыкновенной красоты актриса – в юности должна была играть Нину в спектакле «Маскарад». Премьера намечалась на 22 июня 1941 года. Этой великой актрисе композитор Хачатурян написал тот самый знаменитый вальс. Но началась война. И она навсегда изменила жизнь этой женщины. Она могла бы стать Любовью Орловой. Все пророчили успех. Вальс гениальный. Постановка. Маскарад. Чудо. Но жизнь пошла по-другому. Да, Казанская состоялась, достаточно много сыграла. Однако чего-то не произошло, того прогнозируемого успеха не случилось. Вы можете сколько угодно обвешивать город афишами, вложить деньги в раскрутку, но если вы не зацепили зрителя, не подключили его к себе, все бесполезно, на каком бы языке вы ни говорили... Я люблю смотреть фильмы, спектакли без перевода. Для меня искусство многонационально, оно не имеет ни географического положения, ни политической ориентации, ничего. Оно космическое. Отдельная планета, находящаяся над миром.

- Я правильно понимаю, участие в программе «Три аккорда» – это капитализация бренда «Аверин»? Помогает продавать дороже, быть более востребованным? Или это что-то другое?
- Что-то другое. Считайте, что я разнорабочий. Не могу сидеть на месте, мне нравится функционировать. Подороже продаваться... Почему вы думаете, что я стакан какой-то крупы? Рынок, который вошел в нашу жизнь, удивительным способом позволяет обращаться с человеком как с вещью. Ну ладно.

- В одном из интервью вы сказали, и вчера тоже упомянули об этом, что в вашем творчестве был период чудовищного кооперативного кино, поскольку вы не хотели сидеть и ждать звонка от Никиты Михалкова.
- Я вообще ничего и ни от кого не жду. Это бессмысленно. Зависеть от чьей-то воли я не могу. Я сам строитель своей жизни. Поэтому, если я буду не нужен кинематографу, это не значит, что я выйду в окно. Я найду способ существования. Поймите, я никогда не сидел на месте. Работаю с 12 лет. И никогда не стесняюсь труда. Считаю, труд – это прекрасно, он облагораживает человека. Это мое глубокое убеждение.

- Я хотела спросить о другом. В данном контексте Никита Михалков – это собирательный образ или действительно человек, звонка от которого вы хотели дождаться?
- В данном контексте скорее собирательный образ. Хотя я был на творческом вечере Никиты Сергеевича. Это было прекрасно. И многие мысли, которые режиссер тогда высказывал или которые нашли отражение в его книгах, мне близки. Я говорю именно об отношении к профессии. Поэтому, конечно, я мечтал бы поработать с этим режиссером. Он рассмеялся, когда меня увидел (я зашел за кулисы поблагодарить), сказал: «Да, я видел, читал, что ты про меня говоришь». Действительно, я не могу ждать звонка от Никиты Михалкова. Может быть, он сейчас Буниным увлечен. А я не вписываюсь в бунинскую историю. Я же прекрасно понимаю, когда снимаюсь с Анатолием Белым, прекрасным артистом, что в кадре у Толи более аристократичное лицо, у меня простоватое. Я могу играть крестьян.

- Желтков отличный получился.
- Ну вот. Понимаете, это случай. Это увидел Эрнст. Меня никто никогда не попробовал бы на эту роль. Тогда был успех «Глухаря». Какой Желтков? Этого бы просто не допустили.

- Вам было уютно в роли трагического персонажа?
- Значит, вы меня совсем не знаете. Как раз в театре и очень многие мои работы в кино были далеко не комедии. Но мне всегда нравилось именно балансирование между юмором и трагедией. Это чаплинский ход. Даже «Огни большого города». Когда сидит слепая цветочница и перебирает цветы, он смотрит на нее влюбленно, не может оторваться. И вроде бы подходит к ней. И музыкально... Чарли Чаплин же еще музыку писал, гениальный был человек... И вот он смотрит на нее, и музыка достигает такого пафоса, в хорошем смысле этого слова. Вдруг все перечеркивается тем, что она выливает ему воду в лицо. И мы смеемся. Мы плачем и смеемся. Это жизнь. Вот вы говорите: это для меня, а это – нет. Я уверен, что мы все в той или иной степени живем в этом балансе. Перекос туда, перекос сюда, мы идем по канату жизни и сохраняем равновесие. Дальше уже кто как договаривается с самим собой и Всевышним.

- А с кем из режиссеров вам больше всего понравилось работать? Кто произвел впечатление?
- В кино? Они все в какой-то степени на меня повлияли. Но думаю, кино для меня началось именно с Вадима Абдрашитова. Благодаря ему я осознанно начал что-то понимать в специфике кинематографа. До этого как обезьяна с гранатой. Он с меня все счистил, убрал, поставил в кадр и научил в кадре думать, существовать. Удивительный режиссер. Счастье для меня.

- Какой это был год?
- 2002-й.

- А был такой момент, когда вы поняли: «Я состоялся»? Мы уже говорили об этом немного, и я поняла вашу мысль о том, что человек никогда так не скажет. Но все же ощущение...
- Моя любимая история, хоть и печальная. Михаил Пуговкин – великий комедийный артист – перед смертью, знаете, какую сказал фразу? «Мне так страшно от того, что я свою последнюю роль сыграл». Вот и все про состоятельность. Наверное, это творческая смерть, когда ты понимаешь, что иссяк. Хотя есть артисты, которые говорят: я не на все времена. Возраст, ты выходишь из формы. Не каждый может сохраниться героем. Это тоже работа. У меня наоборот произошло. В юности ничего не получалось, потому что морда не та. Какой-то был непонятный. Не совпадало внутреннее и внешнее. В театре было проще, поэтому там был определенный рост. Я мог благодаря материалу реализовываться. В кино сложнее. Я фактурой не Ромео, скорее, Меркуцио.

- А с точки зрения личностных переживаний? Вам интереснее фактура, которую дает Шекспир? Интереснее играть сына средневекового графа или доктора Брагина?
- Я не понимаю, как можно играть рыцаря или герцога. Ты играешь человека. Никакого не имеет значения, герцог ты, крестьянин... Другой вопрос, что драматургия Шекспира интереснее, нежели однодневные пьесы, которые сейчас пишут. Они ничего в себе не несут, не формируют, не создают. Играть в них неинтересно.

- Вы будете скучать по репертуарному театру?
- Нет, подождите. Я ушел из «Сатирикона», не из театра, я просто сменил место деятельности. Театр – это моя жизнь. Как я могу уйти?

- По репертуарному.
- Я считаю, эту систему надо реорганизовывать. Артист должен быть конкурентоспособным, а не сидеть на окладе категории номер 15 или 17. Наличие трудовой книжки и ее благополучие меня не очень волнуют. Меня волнует благополучие моего творческого эго. Я могу пойти за режиссером, за ролью, а не за тем, чтобы получать оклад. Это меня никогда не интересовало. Тем более в театре никогда хороших зарплат не было.

- А если вас позовут работать бесплатно и проект покажется вам интересным, пойдете?
- Я столько раз работал бесплатно.

- Что вас может зажечь?
- Талант режиссера, замысел, сценарий.

- Недавно читала правила жизни Балабанова. Он сказал, что у каждого режиссера есть только один по-настоящему хороший фильм. Я знаю, что актеры не любят выделять какую-то свою роль, но мне все равно всегда интересно. Если интернет не врет, у вас 59 работ только на экране. Какая-то ведь ближе к душе, больше была интересна?
- В момент, когда ты работаешь, роль тебе близка, важна, необходима. Потому что ты создаешь, ищешь, фантазируешь. В этот момент ты живой. Экран – это законченная история. Я не очень люблю пересматривать свои фильмы. То, что сделано, не изменить. Оно тебе уже не принадлежит. Театр в этом смысле более щедр в отношении артиста. Завтра будет спектакль, он будет другой за счет другой атмосферы, других людей, другого меня. Понимаете? Он более добр к артисту. Но и спрос с него большой. Там надо соответствовать.

- Пока ехала к вам, листала Facebook и наткнулась на такую фразу: «Вам не кажется, что современные музыканты как-то неохотно стали поканчивать с собой?» Это отражает состояние общества?
- У Высоцкого есть замечательное стихотворение «День без единой смерти». Там такая строка: «Он просто умер от любви. На взлете умер он, на верхней ноте». Что-то, наверное, произошло. Может быть, закончился человек. Ведь это очень сложно – продолжение себя. Когда ты вдруг понимаешь, что исчерпан, и там дно... Кто-то когда-то сказал (и стало страшно): в общем-то хорошо, что Высоцкий умер в таком возрасте. Я думаю: как?! Как это может быть? Ведь нет ничего прекраснее жизни! Ну не пел бы он, предположим, больше песен, не сочинял стихов, но он бы жил! И многим своим близким, кого обделял вниманием, когда был популярен, он был нужен.
Только сумасшедший может сделать из смерти культ. Украсить ее и сказать: Боже, он умер. Я был бы рад, если бы Высоцкий сейчас был жив. Быть может, он продолжал бы переворачивать сознание людей. То, что сейчас происходит, цинизм. Мы живем среди прогнившего цинизма. Говорим: благотворительность. И никто ей не занимается всерьез, от силы 2-3 человека. Проходим мимо стариков, которые отдавали жизнь во время войны и блокады. Какой-то идиот сказал: имело ли смысл держать блокаду Ленинграда? Как это может быть?! Когда каждая семья в Петербурге пережила трагедию. У меня от хроники волосы дыбом встают, кожа покрывается мурашками. Смотреть страшно. А они говорят, давайте обсудим, надо ли было держать блокаду? Сходите на Пискаревское кладбище. Братская могила на десятках гектаров. Понимаете? Поэтому и уходят люди из жизни – от безразличия, равнодушия. Это самый страшный грех, он поражает все остальное, уничтожает человека.

- Расскажите об опыте чтения лекций в Дюкском университете США. Как вы там оказались?
- Эдна Эндрюс – завкафедрой русского языка Дюкского университета – прислала письмо. Я несерьезно к нему отнесся. Подумал: ну какие лекции, бред. И проигнорировал приглашение. Она прислала повторное. Что ж такое-то. Отдал директору и сказал: ерунда, не поеду. А потом оказалось, что современный русский язык, разговорный, на этом факультете изучали по фильму «Глухарь»))) Он полюбился многим, и Эдне захотелось устроить творческую встречу, мастер-класс. Я приехал. Она оказалась потрясающим, удивительным человеком. Американка, страшно любящая Россию, влюблена в нашу страну так, что может часами говорить о ней. Каждый год своих студентов по каким-то невообразимым обменам привозит сюда, в Петербург. И эти сумасшедшие американцы – они же как дети – тоже влюбляются. Потому что им открывают Россию глазами Достоевского, Пушкина. Я был удивлен, когда после мастер-класса ко мне подошел человек и сказал: «Знаете, я очень люблю Маяковского». Я обалдел. Если Пушкин может быть понятен в переводе, то Маяковский, который слово выворачивал наизнанку, – такое ощущение, что анатомическое отношение к слову у поэта было... Как?! А там еще зал был очень интересный. Пришел какой-то человек с транспарантом – сейчас же модно выступать против России – постоял, понял, что никому неинтересен, ушел. Потому что – это к разговору выше – слово, поэзия, искусство объединяют, спасают людей.

- Стоит ли российскому кинематографу пытаться встать на западные рельсы?
- Зачем? Я не особо верю в возрождение. Поколение ушло. Кто будет возрождать? Надо делать новое кино. Но повторять бессмысленно, подражать глупо, надо искать свой язык.

- Какая из работ в кинематографе последних лет может быть образцом «своего языка»?
- Русская картина, да? Я сейчас не смогу сказать, хотя стараюсь смотреть все. «Левиафан» был давно... Но он был именно национальным. Многие говорили: это про церковь. Ничего подобного. Это фильм про русского человека, которому свойственны «Эх, ма», горькость и боль.

- Расскажите о проектах, в которых вы сейчас заняты.
- Когда будут сделаны, тогда и узнаете.

- Чего ждать?
- Ждите весну. Я так не люблю говорить о том, что только еще запланировано. Вот когда хлопушка ударит, когда я окажусь в кадре... Есть фильм, сценарий которого мне три года назад принесли. Я тогда продюсеру сказал: это слишком хорошо, чтобы состоялось. Как в воду глядел. Кризис – сценарий ушел. Сейчас он опять ко мне возвращается. Жду. Это колоссальная работа, особенно когда дело касается исторических вещей. Нужна точность... В этом фильме я буду играть дирижера, но не просто же буду клешнями водить, понимаете. Значит, надо пойти учиться. Это тонкая работа. Наличие Максима Аверина в кадре еще не значит, что все будут смотреть. Мне иногда говорят: да ладно, вы, главное, выйдите – и все. Нет. Чтобы тебя любили, надо многое сделать, доказательства нужны каждый день. Плюс прислали еще один сценарий – замечательный, интересный, смешной и грустный в какой-то момент. Посмотрим. Все упирается в финансирование, бюджеты и тех, кто рядом с тобой, партнеров.

- Есть мнение, что будущее за развитием индустрии телесериалов. Полный метр будет все больше сдавать.
- Он уже давно сдал. В сериале нет ничего плохого. Замечательный формат, возможность воплощать творческие идеи. Много хороших, интересных, успешных примеров. Я с удовольствием снимаюсь. Сложность полного метра – конечный результат. Куда он идет? Вот прекрасная русская картина «Дурак», опять же возвращаясь к предыдущему вопросу. А кто ее видел? Фестиваль. И что? Почему ее не показывают зрителям?.. Кинопрокат – это другая вещь. Люди же не сидят, не вздыхают: «Ах, к нам никто не ходит», они вкладывают деньги и хотят получить откат. Это естественно, это бизнес: вложил – заработал. Так что не к ним вопрос.

- Какую самую амбициозную задачу вы ставите перед собой?
- Доехать до Екатеринбурга. И чтобы завтрашний спектакль прошел хорошо. Все. Я принимаю жизнь такой, какая она есть. Всего лишь оставляю за собой право ее вершить))) Свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого. И мои амбициозные планы не стали мельче, нет. Я по-прежнему верю и надеюсь, что еще многое могу сделать. Но это уже становится интимным, я лелею свою мечту, оберегаю ее. А живу сегодняшним днем. ///



ТЕКСТ: Елена Пылаева
Игорь Губерман: «Евреи есть у всех народов»

«Я чувствую по вашей реакции, многим из вас дискомфортно, что человек смеется над собственным любимым народом.
Я во втором отделении буду читать о России, вы крепко оттянетесь».
Всплывает в памяти: вот он входит в фойе тюменского Дворца национальных культур – крепкий и абсолютно равнодушный к собственной внешности старик. Вот дает интервью и по ходу называет меня, минуя уничижительные и ласковые интонации, «матушка», «ласточка». Заваривает чай в пластиковом стаканчике. Во втором отделении творческой встречи посреди сцены садится за стол и разбирает записки из зала. Читает про себя, почти не комментирует, иногда бурчит под нос, как будто нет никого рядом: «Интересно...» или «Да, чувство юмора – врожденное качество. Развить его, по-моему, невозможно...» Сейчас я вспоминаю эти моменты, и хочется выразить впечатления от Игоря Губермана в единственном емком предметном образе, но не выходит. Зато выручает Пушкин:

Она былa нетороплива,
Не холодна, не говорлива,
Без взора наглого для всех,
Без притязаний на успех,
Без этих маленьких ужимок,
Без подражательных затей,
Все тихо, просто былo в ней...


Выступление Губермана планировали и в других городах, но кое-где билеты не распродали даже в минимально-достаточном количестве. Это было предсказуемо, и все-таки обидно. Губерман, автор фирменных остроумных четверостиший («гариков»), не публичный человек. Он редкий гость на ТВ. Резкий и однозначный в суждениях. Не конформист. Ему, интеллигентнейшему матершиннику, чужда осторожность в выборе слов. Он не любит Путина и считает, что Крым – не наш. Спокойно отстаивает свою позицию под включенный диктофон.

Из концерта:
– Во времена советской империи мы даже не знали, что есть такие люди – политики. Были вожди, которые указывали нам путь. В 70-80-е широко ходила посвященная им подборка моих стихов. Она называлась очень по-московски: «Вожди дороже нам вдвойне, когда они уже в стене». А тут политики: выступают, пишут. Мы можем что-то о них думать. И вот моя новая подборка: «Беда державе, где главней, кто хитрожопей и говней». (Дружные и продолжительные аплодисменты)

Как у тюрем, стоят часовые
у Кремля и посольских дворов;
пуще всех охраняет Россия
иностранцев, вождей и воров.


Духовная основа русской мощи
и веры, нрав которой так неистов, —
святыней почитаемые мощи
крупнейшего в России атеиста.


В Союзе за любовь с самиздатом компетентные органы резво брали на карандаш, а тут еще в 1978 году в Иерусалиме выходят «Еврейские Да-Цзы-Бао» некоего Игоря Гарика. Против Губермана играли острословие и особенность изобретенного жанра. Короткие стишки заучивали на ходу и передавали от человека к человеку как антисоветский вирус.
«Откуда у меня такой неиссякаемый оптимизм?» – читает Губерман записку из зала. – Здесь нет моей заслуги. Я думаю, это гормональное или, может быть, от отца... Он был советским инженером, на всю жизнь испуганный 37-м, 49-м, 52-м. И когда в 70-е он видел, с кем я дружу, любил подойти к столу и сказать: «Гарик, тебя посадят раньше, чем ты этого захочешь».
В 1979-м Губерман сотрудничает с подпольным журналом «Евреи в СССР». «Чем он был опасен? – повторяет вопрос Игорь Миронович. – Ничем, но советская власть всего боялась. Это был странный журнал, который занимался историей евреев. Только историей. Он был почти стерилен, но любое живое, честное слово в это время звучало крамолой. Если бы издавался такой же сам-издатский журнал «История русских в России», он тоже был бы подсуден». По сфабрикованному обвинению в спекуляции Губермана сажают на пять лет, а спустя два года после освобождения, в 1987-м, когда на государственном уровне провозглашают политику гласности, цензура слабеет, «возвращается» запрещенная литература, Игоря Мироновича просят эмигрировать. Тоном, не терпящим отказа.

Изгнанник с каторжным клеймом,
отъехал вдаль я одиноко
за то, что нагло был бельмом
в глазу всевидящего ока.


Более четверти века Губерман живет в Израиле. Но даже в современной России он снова оказался чуть-чуть вне закона. Сейчас со сцены после нескольких вступительных «гариков» Игорь Миронович произносит: «Я хочу сделать предупреждение, которое озвучиваю больше двадцати лет. У меня в стишках попадается неформальная лексика. Есть замечательная фраза великого русского лингвиста Бодуэна-де-Куртене: «Жопа» – не менее красивое слово, чем «генерал». Все зависит от употребления». Я надеюсь, у меня оно будет адекватным».
В прошлом году Роскомнадзор опубликовал список матерных слов, запрещенных к использованию в СМИ. Туда вошли нецензурные обозначения женщины распутного поведения, мужского и женских половых органов, процесса совокупления и все производные от них. Таким образом, если печатное издание возьмется за полновесное исследование творчества Губермана, цитирование особенно хулиганистых гариков грозит ему наказанием вплоть до аннулирования лицензии.
Используя все возможности великого и могучего, в том числе мат, как «естественную часть языка», Губерман пишет о России, о своей любви к алкоголю и женщинам, о семье, о старости. О евреях. На русском. Он не знает иврита.
Собственно, о евреях мы и ехали поговорить с Игорем Губерманом. В один момент редакция Cher Ami задумала авантюру: посвятить номер исследованию еврейского феномена. Тема вызывала раскол даже внутри коллектива. Ясного определения понятие не имело, но волновало интуитивно. На уровне инстинкта его осмысление оставалось запретным. Будто, прежде чем приступить к изучению, требовалось пройти фейс-контроль. И абсолютно четким было понимание: нельзя позвонить человеку по фамилии Зильбер и сказать: «Здравствуйте. Давайте поразмышляем о еврейском феномене». Словно речь бы пошла об интимной жизни.
И тут новость о творческой встрече с Губерманом. Козырь сам шел в руки. О какой неловкости речь, если в своих гариках Губерман о себе говорит только в контексте еврейского происхождения?

Из концерта:
А теперь я почитаю про евреев. Всем надо знать про нас правду. Свой любимый народ я встречал в Австралии, Америке, Европе, Израиле, России. Мы действительно очень необыкновенные, в том смысле, что необыкновенно поляризованные. На одном полюсе смекалка, быстрота реакции, сообразительность – то, за что одни евреев уважают, а другие терпеть не могут до ненависти. Зато на другом – такое количество дураков и даже идиотов, что любо-дорого посмотреть. Я много с ними сталкивался и уверен: еврейский дурак намного страшнее всех других, потому что он с амбицией, с энергией, часто эрудированный и все может объяснить.

Всегда с евреем очень сложно,
поскольку очень очевидно,
что полюбить нас – невозможно,
а уважать – весьма обидно.


Еврейский дух слезой просолен,
душа хронически болит,
еврей, который всем доволен,-
покойник или инвалид.
Да, искромётностью ума
по праву славен мой народ,
но и по мерзости дерьма
мы всем дадим очко вперёд.


Одним словом, складывалось ощущение, что творчество Губермана само приглашало к диалогу о еврейском феномене. Но чувство неуверенности не торопилось оставлять в покое. Направляясь в гримерку к Игорю Мироновичу, я шла за благословением. Кто, если не он, сможет вселить твердость в намерении говорить на веками табуированную тему? Пытаясь подавить волнение под прицелом глаз-буравчиков, я начала.

– Игорь Миронович, мы хотим посвятить один из номеров журнала еврейской диаспоре. Тема показалась нам достаточно интересной, но пикантной. Чем может грозить ее выбор?
– Множеством скользких и непонятных вопросов. Евреи везде рождают их безумное количество. Евреи на Урале... Даже не знаю... Это очень сложная тема. Во-первых, большое количество полуевреев или женатых на русских не признается, что они евреи. А, во-вторых, еврейская тема всегда чревата разного рода неприятностями.

– Считаете, нелегко будет найти героев, которые согласны говорить о себе не с точки зрения бизнеса, достижений, а с точки зрения «я – еврей»?
– Я думаю, очень трудно. Абсолютное большинство евреев, которые сегодня остались в России, ощущают себя русскими. Это вековое свойство евреев – всегда быть немыслимыми патриотами той земли, где поселились. Поэтому еврейское выделение тематики журнала вряд ли вызовет у кого-нибудь готовность выступить.

– А почему такое болезненное отношение?
– Евреев веками убивали. Крестовые походы на святую землю начались с убийства евреев в Германии и Франции, потом были украинские погромы и прочее. Еврей – слово, несущее ужасно тяжелый многовековой смысл, гораздо больше, чем башкир, татарин или удмурт. А с противоположной стороны, евреев оценивают по распятию Христа (лживому обвинению, его распяли римляне), по употреблению на Пасху крови младенцев (известнейший кровавый навет!), делу Бейлиса... И вообще для всех евреи – хитрые, владеют миром, протоколы Сионских мудрецов, всемирный еврейский заговор...

– Ну, это все правда или многовековая фальсификация?
– Из всего, что я назвал, ни единого слова правды. Вековая фальсификация.

– А почему евреи в таком случае были выбраны таким вот... народом отпущения?..
– Потому что, во-первых, великий народ. Народ, который за тысячелетия совершенно не изменился. Народ, который только что потерял шесть миллионов. Народ, который притесняли и убивали абсолютно всюду, несмотря на мировоззрения. Народ, которому сейчас приписывают абсолютно все перемены в России, что неправильно. Евреев связывают даже с приходом к власти Гитлера. Вы знаете, всегда должен быть враг, какой-то злокозненный человек, и евреи на эту роль годятся очень сильно. Больше таких народов нет.

– Вы сегодня будете выступать во Дворце национальных культур. Еврей как национальность какими чертами обладает?
– Самыми разными! Дикое количество идиотов, большое количество способных людей. Очень много способных людей. Отсюда евреи в экономике, финансах. Есть страны, из которых евреев выгоняли, а через 2-3 поколения звали обратно, потому что происходила беда с экономикой. Англия например.

– Предприимчивость...
– Предприимчивость, активность, энергетика. В Советской России, например, выяснилось, что евреи – лучшие композиторы, авторы самых разнообразных песен, замечательные юмористы, Жванецкого одного достаточно назвать, очень талантливые экономисты... В общем, не случайно среди нобелевских лауреатов каждый третий – еврей. Если я вру, то четвертый.

– Процитируйте ваш гарик, который наиболее полно характеризует основные еврейские особенности.
– Я могу прочитать старый стишок, который, по-моему, очень точно их отражает:

За все на еврея найдется судья:
За живость, за ум, за сутулость,
За то, что еврейка стреляла в вождя,
За то, что она промахнулась.


– Несмотря на то, что вы долго живете в Израиле, в творчестве вы продолжаете уделять внимание теме России...
– Потому что я очень люблю Россию. Потому что я еврей российского розлива. Потому что, живя в Израиле, я непрерывно слежу за российскими событиями. Мне очень интересно все, что происходит.

– Большое видится на расстоянии?
– Говно тоже видится на расстоянии. Все видится на расстоянии. Из-за границы очень видна Россия, чуточку обобщенно, но очень хорошо. А когда я сюда приезжаю в разные города, то я это наблюдаю воочию.

– Одна из ваших цитат: «За Израиль я испытываю страх и гордость. За Россию – боль и стыд»...
– Абсолютно точно.

– Ничего не изменилось?
– Ничего, только боль и стыд немножко возросли из-за пропаганды вокруг Украины. Это была настоящая революция. Восстали люди, которым осточертело жить под старой властью. И слава богу. Россияне так никогда не сделают. Я думаю, что это историческая карма. Карамзин сказал: «Воруют», – в ответ на вопрос царицы, что происходит в России. Сегодня об этом замечательно пишут Пастухов, Зубов, которого только что выгнали из профессоров. Россияне уже много поколений назад потеряли ощущение этой страны как своей. Зато все начальство ощущает себя в стране как завоеватели. Вы простите меня за пессимизм. Я могу что-нибудь оптимистического наговорить, чтобы вы могли напечатать.

– Прочитайте что-нибудь из последнего.

– Я все же верю, что Россия
Еще восстанет ото сна,
А тут как раз придет мессия,
И станет вечная весна.


Вот и снова разговор о евреях у Губермана закончился размышлениями о России. Это парадокс, природа которого понятна только евреям. В особенности – евреям-эмигрантам. Где-то в мозгу поселилась и живет постоянная грусть приемного ребенка. Родина по праву рождения, по праву родного, русского языка, по праву детских воспоминаний, по кругу друзей и единомышленников оказалась мачехой. Злой теткой, которая будет хвастаться перед соседками его достижениями (пример – Бродский), но за дверями квартиры останутся попреки: – ты – чужой. И несмотря на это, Израиль практически не нашел отражения в гариках Губермана. Десятилетия жизни «вне» мыслями он остается на «неродной» родине.

Я снял с себя российские вериги,
в еврейской я теперь сижу парилке,
но даже возвратясь к народу Книги,
по-прежнему люблю народ Бутылки.


Вечно и нисколько не старея,
всюду и в любое время года
длится, где сойдутся два еврея,
спор о судьбах русского народа.


Изверившись в блаженном общем рае,
но прежние мечтания любя,
евреи эмигрируют в Израиль,
чтоб русскими почувствовать себя.


Что мы знаем из многочисленных семитских анекдотов? О еврейском стремлении к наживе? В стишках Губермана привычный однобокий образ еврея со всех сторон обрастает мясом. Кстати, о деньгах в них сказано немного. Больше о человеческом – о страсти к спорам и торговле, о глупости, о самоиронии и юморе, без которых крест повсеместного изгоя был бы неподъемен, о способности приспосабливаться, о нелюбви евреев друг к другу.

Катаясь на российской карусели,
наевшись русской мудрости плодов,
евреи столь изрядно обрусели,
что всюду видят происки жидов.


В еврейском гомоне и гаме
отрадно жить на склоне лет,
и даже нет проблем с деньгами,
поскольку просто денег нет.


Нельзя, когда в душе разброд,
чтоб дух темнел и чах;
не должен быть уныл народ,
который жгли в печах.


Еврейские гарики Губерман пишет для «своих». Ходит слух, что в 90-х на концерты Губермана в Харькове вход для евреев был бесплатным. А на тюменском концерте Игорь Миронович сокрушается: «Вижу по залу, евреев осталось очень мало». Видимо, формировавшийся столетиями миф о евреях не разрушить. В первую очередь из-за нежелания самих евреев кому-то что-то доказывать. История вынудила их стать самодостаточными. Попытки проникнуть в крепость еврейского менталитета остались бесперспективными даже после стука в «главные ворота» – к Игорю Губерману, российскому поэту, беспрестанно говорящему о своем еврейском происхождении.

…Когда закончилось чтение и зал взорвался аплодисментами, Губермана словно подменили. Сначала он осторожно, словно прячась, зашел за спинку стула, а потом боком начал делать неуверенные шаги в сторону кулис. Зал не смолкал. Тогда, еще минуту переминаясь с ноги на ногу, Игорь Миронович снова подошел к микрофону:

– Друзья мои, вы знаете, я непрофессиональный артист. Я не умею на аплодисменты выпархивать и выпархивать. И когда долго хлопают, поверьте мне на слово, стоишь идиот идиотом. Мне сегодня читалось очень хорошо. Спасибо вам огромное. Будьте счастливы.

Фото: Владимир Семенов

Редакция не курит и вам не советует.




ТЕКСТ: Елена Тельпиз
МИХА РАБОТЯЩИЙ
Кто-то хочет быть тщеславным, кто-то хочет заниматься элитарным кино, получать премии. Я этого не хочу, мне достаточно работы.
Пореченков неотразим. Попав под его чары, я поняла, в чем беда всех интервью, которые с ним читала. Их нельзя печатать на бумаге! Нельзя категорически! Бумага оставляет то, ЧТО он говорит. А в случае с Пореченковым значение имеет только, КАК он это делает. Имеющиеся в арсенале языковые средства не в состоянии передать невероятную живость и обаяние этого человека, поэтому вынуждена признать: вы читаете бледное подобие того, что было, очень сухой остаток.
Итак, мы встретились на съемочной площадке.

Москва, ул. Подъемная, 12а.
Съемочный павильон. 14.30.
Пауза первая.


- Итак?
- Итак…

- Это съемки «Доктора Хауса». Российская версия. Да?
- Да.

- Вы заняты в эпизодической роли?
- Все началось с того, что один из режиссеров, Илья Казанков, мой близкий друг, попросил меня приехать, пообщаться, мы давно с ним не виделись. А в результате я сыграл эту роль. Вот такая оказия получилась. Мы хотим много чего сделать вместе. Сняли уже три картины. В планах поставить спектакль.

- Это очень смело – снимать «Доктора Хауса» после того, как на российском телевидении вышел оригинал, который пользовался спросом. Сейчас все будут сравнивать.
- Уже не сравнивают. Прошли времена оголтелого гонения на все, что делается у нас в стране, люди перестали по-хамски относиться к тому, что производится здесь, начали понимать, что мы тоже делаем неплохо.

- Я вот сидела в ожидании вас и слышала случайно, как Алексей Серебряков (исполнитель главной роли – прим.ред.) заметил, что недоволен тем, как написан сценарий, как проработаны сцены…
- Дело в том, что у нас в России самый популярный жанр – мелодрама. В Америке – детектив. Мы все переставляем для того, чтобы как можно больше людей посмотрели, как можно больше можно было получить обратно с этого сериала. И рекламы, и рейтингов, и всего остального. Поэтому… Да нет, все нормально. Просто все иначе написано.



- Читала, что в Питере начали снимать «Мост»…
- Да!

- Это уже третий ремейк. Первые два, американский и французско-британский, не очень хвалят. В отличие от самого первого, исконного, скандинавского. Чего вы ждете от нашей версии? Чувствуете ли, что она получится сильной?
- Мы работаем на всю катушку. Мы же не можем где-то экономить, халтурить или назло режиссеру или маме отморозить уши. Это большая серьезная творческая работа.

- Сколько сезонов будет?
- Два сезона по 10 серий. Итого 20. Сейчас снимается первый сезон. Надеюсь, что зрителю понравится. Просто люди, которые начинают все ругать, мне не импонируют. Я считаю их либо хамами, либо мерзавцами. Они берут на себя право судей, когда сами ничего не стоят.

- Это вы не про Серебрякова случаем?
- Не-е-ет!!! Леха великий! Я говорю о «критиках», которые начинают рассуждать о кино. Возьми и сними сам.

- Я не читала плохого про вас в контексте профессии.
- Плохо, значит, читали.

- Ну почему же плохо? Среди прочего говорят, что Пореченков великий актер, который растрачивает себя на всякую фигню.
- Э-э-э… Пошли на фиг. У каждого свое отношение с Богом. Я самый снимаемый артист в этой стране. У меня больше всего картин. 102.

- Может быть, потому что вы всеядны? И мало отказываете?
- А вы попробуйте сами столько снять! Попробуйте поработать! Что-то получается лучше, что-то хуже. Кино – процесс коллективный. Выбирать? Я принял для себя такую стратегию в жизни – я буду работать, пока предлагают. Предлагают – делаю. Плохо это, хорошо… Это уже не их ума дело. Это моя тактика. У меня нет кинопремий. Я не хожу на фестивали. Кто-то хочет быть тщеславным, кто-то хочет заниматься элитарным кино, получать премии. Я этого не хочу, мне достаточно работы.

- Фильм «Связь» очень классный.
- У меня много хороших работ. Поэтому говорить про плохие-хорошие некорректно. Бывают удачные, бывают неудачные. Повторюсь, кино – вещь коллективная. А сказать, что я где-то что-то недоделал… Может быть…Но не потому, что я халтурил. Я никогда не халтурю, я пытаюсь отбить все под железку. Просто, возможно, на тот момент я работал по тому умению, которое у меня было.

- Я не про халтуру задала вопрос. Я задала вопрос про вашу всеядность. Почему вы такую стратегию выбрали?
- Потому что я не могу находиться со сраной тусовкой. Вот сраная! Как по-другому еще сказать? Раздают премии по друзьям, по знакомым. Что это за фестивали? Что делают? Я ничего не понимаю. Они говорят, что это великое кино. А почему оно великое? Почему? Почему говорят, что много работать – это плохо? Нормально. Я чувствую в себе силы – я это делаю. Мне это нравится – я это делаю. Если мне категорически не нравится – я отказываюсь. Никаких… не вижу...

- Противоречий…
- Абсолютно! Кто-то выбрал одно. Я – другое. Фестивальная тусовка – не мое.

- Для многих вы навсегда останетесь Лехой из «Агента национальной безопасности».
- Так 600 раз показали! Надо думать… Папанов был Волком все время. Великий артист. Что делать?

- И вместе с этим у вас в арсенале есть Позднышев. Вы настолько разноплановый? Мне очень жаль, что я не видела этот спектакль, редко бываю в Москве.
- Мы его и к вам в Екатеринбург привозили.

- Так я же не в Екатеринбурге живу. Бываю там часто, потому что делаю журнал, который выходит в Кургане, Челябинске и, возможно, будет в Екатеринбурге.
- Курган… Недавно был там.

- Да, я помню. На КМЗ. У вас много друзей среди промышленников. Как это получилось?
- Это близкие мне люди. Альберт Баков, Михаил Болотин. Мы дружим. Ходим на охоту. Общаемся. Они попросили меня приехать. Я приехал. С удовольствием посмотрел на технику.

- А к Алтушкину ехали на бокс посмотреть?
- К Алексеичу? Так мы давно дружим. Поэтому я ехал не только на бокс. Он вообще много помогал, много хороших вещей делал. Он по-настоящему, по-человечески ко всему относится. И поэтому, когда Алексеич говорит: «Миха, приезжай», я всегда готов. Во-первых, это возможность с ним пообщаться. Он близкий. Просто близкий человек. А потом же он еще и делает все очень серьезно. Он перфекционист.

- Это я заметила.
- Если он тащит бокс, то он его так притащит, что там ахнут все. То, что он делает, это круто. И потом он глубоко верующий человек, православный.

- А вы?
- Ну, мы к этому стремимся)). Для меня Игорь – персона авторитетная, я его очень уважаю.

- В Челябинске ему еще только предстоит завоевать уважение.
- Вы про Томинский ГОК? Раньше за освоение такого месторождения давали Героя Соцтруда. Все понимали, что это стратегическая вещь. Я видел этих людей, которые пытаются пикетировать. Я бы не хотел быть вместе с ними. Просто не хотел бы и все. Не знаю, платят им - не платят. Действительно ли они за это борются, за экологию или за что-то еще…

- Они просто напуганы. У нас народ столько раз обманывали, что он уже никому не верит.
- Но подготовлены-то они не из народа. Они подготовлены очень серьезно. За ними стоит другая структура, за ними стоят другие люди. И это не народ. Тут не надо заблуждаться. Это как Гринпис. Не та организация. Фактически все по заказу. Если останавливать буровые на шельфе, то только у русских. Говоришь им: «Пойдите к американцам!». «Не-е, не пойдем». Почему? Так они же платят. Поэтому я считаю (и это мое глубочайшее убеждение), что люди это купленные. Ну, конечно, там есть приличные, которых накачали страшилками (благо экология – это тема, которой испугать легко) и заманили. Но во главе стоят купленные люди.

- Вернемся к «Крейцеровой сонате». Как вам вообще было играть Позднышева? Для меня это персонаж, который с вашей фактурой никак не вяжется.
- В каждом человеке есть дьявол и Бог. Надо просто понять, где они кроются и что ты хочешь вытащить. Бывает человек физически крупный… а внутри шаткий, рефлексирующий. В каждом человеке это есть.

- Вы рефлексируете?
- Конечно. Переживаю, волнуюсь, пугаюсь. Все со мной происходит, как с нормальными людьми. Я же не ironman. В депрессии впадаю. Все нормально. Как у всех. Может, я просто не показываю все. Все считают, да ну об него лом сломать можно. Нет, ребята, это неправда. А что там в Позднышеве сложного-то? Что играть-то? Нас пять лет этому учили. Хороший мастер. Вениамин Михайлович Фильштинский. Сейчас нет проблем играть, нету.

- Насчет учебы. Почему вас отчислили из ВГИКа? Вы же там на курсе Джигарханяна учились?
- Нет. Я не поступил туда.

- Не поступил? Википедия, значит, врет.
- А вы их не слушайте. Я не поступил туда. Дошел до третьего тура. И Армен Борисович честно сказал: «Ребята, если в искусство вмешивается математика...» Ну, вы всё поняли… Он меня не взял, зато направил к большому мастеру… Самый неудачный курс, по-моему. Да простит меня Армен Борисович. Никого не знаю из ребят.

- Джигарханян, кстати, сказал, что тех, с кем работает на сцене, он узнает по запаху. Вы узнаете по запаху своих партнеров?))
- Нет! Не узнаю!)) Я их как-то отличаю по-другому. Есть такая категория людей. Ну вот как с Лехой Серебряковым… Мы рабочие, мы от земли. Некрасивые, невысокие, неприметные. Не высокосидящие, простые. Есть понтовая тусовка. А есть работяги. Мы все на прилавке лежим. Кому-то платят за сексуальность, кому-то за ум, кому-то за профессию, кому-то за глупость. К сожалению, в этой стране за глупость платят больше.

- А Михаилу Пореченкову за что платят?
- Сейчас скажу)) За ум!)) Нет, конечно, мне платят за профессию. Я ж простак. Есть такое амплуа – герой из народа. Вы посмотрите, если будете перебирать мои роли: я тонко работаю. А критика у нас рубит все с плеча. Потому что они сами тупые. Я иной раз читаю, думаю: ну что ж ты делаешь-то! Они ничего не понимают, не могут анализировать. Они глубоко непрофессиональные люди. В основном. Ничего не умеющие. Набирающие очки за счет других. Человек сделал что-то. Втоптать его в грязь!
Поэтому за что платят-то? За то, что меня учили хорошо. Меня учил мой мастер. Вот за те знания, которые я впитал, за это мне и платят. Меня приглашают. Потому что я человек беспроблемный. Я на площадке веду себя корректно. В профессии разбираюсь. А чё не платить-то?

- А Табаков за что вас позвал?
- За это же. Пришел в театр Ленсовета, посмотрел все спектакли. Пригласил сначала Костю (Хабенского – прим. ред.), потом уже меня. Потом Мишку Трухина. За профессию и пригласил.

- А сейчас вы в театре меньше заняты?
- Меньше. Все говорят, Москва, к сожалению, нас как театральных артистов съела. Творчество было там. Но мы тоже должны понимать, что любой театр, любое театральное образование живет определенное количество времени, не больше 10 лет. Вот мы свое счастливое время как серьезная творческая театральная группа прожили в Петербурге. Потом уехали сюда, еще оставалось какое-то послевкусие… А потом вместо театральных появились киноартисты. Распалась замечательная компания: Юрий Николаевич Бутусов, Костя Хабенский, Мишка Трухин, ну и я. Как говорил великий Крючков, когда у него брали большое интервью… он сидел такой с потухшим взглядом, его спрашивают: «А вот Алейников, Андреев… Вы же дружили все вместе?» И тут глаза его вспыхнули: «Это ж какая тройка была!» Вот и мы могли тогда сказать: «Это ж какая команда была!»

- А сейчас вы вообще не состоите в репертуарном театре? Или вы в МХТ?
- Театр МХТ имени Чехова. На сегодня остались два спектакля. Надеюсь, что с Ильей Казанковым мы сделаем один, уже работаем над этим. Самим надо делать. Мы пробиваем, договариваемся, находим, собираем команду. Это чуть другая история. Мы уже такие отдельные патроны стали. Если раньше в связке работали…

- То есть сейчас вы в продюсерском деле пробуете себя?
- Да не-е-ет! Это совершенно отдельная работа. У нас нет продюсера, у нас есть директор.

- А киностудия, которую вы открыли в Крыму?
- Ой, я вас умоляю! Больше разговоров.

- Почему?
- У нас, как всегда, делается одно, а на поверку выходит совсем другое. Нам отдали завод, у которого 55 обременений, 85 арендаторов. Это же катастрофа! Чтобы это все раскопать, с ума сойдешь. Деньги, время. Все не так просто, как может показаться.

- А вот «Чудо в Крыму», на которое согласно прессе потратили 4 миллиона рублей, как вам? Вы довольны результатом? Я не видела этот фильм.
- Ну что можно снять на 4 млн рублей?



- Вот я и хочу узнать.
- Однако можно. Два актера в кадре. Мы сняли историю. Прокатали в Крыму. Скажем так, это история для Крыма. Люди, которые видят Симферополь и которые никогда не снимали, радуются. Я не скажу, что это для большого проката лента. Просто есть такой опыт. Мы не боимся делать какие-то эксперименты, не боимся браться за что-то новое, это совсем low-low-budget. При этом, нет, я не боюсь, что меня будут ругать. Все проходит. А работа остается. И это самый ценный подарок. Потом со временем пересматриваешь…
Помните, как разносили «Белую гвардию» Снежкина? Что с ней только ни делали?! А сейчас прошло время. Включил. Попал. Там Костя и Серега Гармаш. И сцены длинные-длинные! Масштабно. Серьезно. О жизни. О нас. О стране. Мы же не поняли сразу по своему скудоумию. Не врубились. Подождите! Может, правильно делала в советское время цензура, когда фильм на полки клала? Мол, подождите, не время. Умные же люди были. Умные! Точно вам говорю. А то бы затоптали все картины. Вот половину точно бы. Почему все такие злые? Не понимаю.

- Вам нравится то, что сейчас происходит в российском кино?
- Мне – да.

- А что нравится?
- Работы много появилось. А сейчас время кризиса – вообще самое то для творческих людей. Начинают какие-то идеи прорастать, много творческих предложений поступает. Кризис всегда благоприятен для творчества.

- Вы серьезно?
- Конечно. Мы собираемся по чуть-чуть. Нас же все время собирать надо.

- А без денег согласитесь работать?
- А я много так работаю.

- Вообще что является определяющим при выборе? Размер гонорара, интерес?
- Чтобы вещь была творческой. Я смотрю общую историю непротивного человека, судьбу которого можно рассказать интересными поворотами. Почему бы не работать? Что ж вы меня так? «Берешь все подряд!». Да нет. Назовите: а что подряд-то? Просто много.

- Я скажу, почему так говорят. Потому что весной вышла передача «Мой папа круче» на СТС. Например.
- И что? Плохая передача? Я говорю как многодетный отец: прекрасная передача. Наконец-то мы отцов показали с детьми. Я – с радостью. Очень тяжелая работа.

- Тот же Джигарханян (раз уж мы его сегодня так часто вспоминаем) говорит, что это не актерство уже, а КВН.
- Это не КВН, это телевидение, детка. Значит, у меня здоровья много, тьфу-тьфу-тьфу. Я могу и так, и этак.
Это другая история, это другая профессия, которой тоже нужно владеть. Я работаю и на телевидении, и в театре, и в кино. И не собираюсь ничего заканчивать, не собираюсь ничего бросать.

- Почему снимаем франшизы? Нет своих идей?
- Нет. Писать не умеют. Вырублена культура. Низкий образовательный уровень всей страны. Перестали читать. Хорошо хоть убрали этого, как его… министра образования? Ливанова. Это просто какой-то беспредел. Пока мы своих детей будем так учить, мы будем получать идиотов по жизни. Ориентиры сбиты. В 90-х все просто сломано. Благодаря таким мерзавцам, как Артемий Троицкий, который притащил сюда всякую погань и говорит, что это великая свобода – сиськи голые. Что делать? Что делать с такими людьми? Они говорят, что это свобода. На фиг мне такая свобода нужна? Она не нужна мне. Наводнили все глянцевыми журналами, которые говорят: не заводи семью, Родина там, где больше платят, если нету фуагры, то жизнь закончилась. Всё. Ну как так можно?

- Продолжая тему, цитирую вас: «Надо снимать не только фильмы, озлобленно плюющие на эту землю, а фильмы, которые ее прославляют». Говоря об озлобленности, какие фильмы вы имеете в виду? Часом не «Левиофан»?
- Ну-у...

- Ну крутой же фильм! Согласитесь.
- Ну, снят хорошо, да. Но люди, которые там живут, говорят: «Это же не мы! Чего вы говорите, что это мы?»

- Но вы-то не обыватель, зачем упрощаете? Это же художественное обобщение.
- А я увидел там другую историю. Ты можешь смотреть на один и тот же предмет и говорить, как это уродливо или как это красиво. Я понял всего одну мысль. Это такая мощная библейская история. Один раз она яблочко-то тырнула, и все посыпалось. И ничего удержать нельзя. Единожды солгав. Это катастрофа. И никого это вранье не щадит. Один раз солгала она, один раз. И все разрушила. Всю жизнь, свою, чужую. Я сейчас Лескова читаю. «Леди Макбет Мценского уезда». Открыл. Ужас! Потом время прошло. Открыл снова. Сила! Какие внутренне стержневые люди! Уж любить, так любить! На все готова пойти! Это ж какая сила! Поэтому как ко всему относиться? Надо чуть больше времени, чтобы оценить серьезный замысел. Или страну, или поведение людей. В характерах разобраться. Нет, я посмотрел «Левиофан» с удовольствием. Мне не показалось, что он… Там есть притча, там есть история... А храм-то все-таки в конце построили. Понимаешь?

- На эту тему пел Семен Слепаков: «Спасибо вам, конечно, что строили вы храмы, но это не входило в основную часть программы»))
- Фраер тот еще.

Пауза вторая. Половина шестого.

- С семи утра на площадке?
- Да.

- Сколько за это время снято?
- Ну вот: раз, два, третья сцена сейчас.

- Это в минутах сколько?
- Не могу сказать. Может, минут шесть сняли. Не думаю, что больше.

- Я правильно понимаю, вы в одном эпизоде этого сериала задействованы?
- В одной серии.

- А Маша Миронова здесь – ваша родственница?
- Маша – жена. Лёша – врач.

- А что легче? Играть реального исторического персонажа или выдуманного?
- Какая разница? Есть свои особенности. Подходы к работе. Где-то нужно накопить, созреть. Но все равно ты придумываешь героя для себя, он же отдельным человеком становится. Какая разница, если ты владеешь профессией? Никакой.

- Есть мнение, что профессия актера очень женская. И что театральные мужчины очень быстро становятся женоподобными. Глядя на вас, я бы не согласилась с этим высказыванием, хотя речь, конечно, не о внешности.
- Это зависит от возможности распустить себя. Если ты себе позволяешь, то можешь стать. А вообще профессия актера – это тяжелая мужская работа. Заметьте, девушки, которые серьезно работают в театре, они, как правило, неудачливы в личной жизни. Потому что эта работа требует неженских усилий. Надо вкалывать. Пахать. Ну и, конечно, ты попадаешь в другой мир, к нам относятся по-другому. Это накладывает определенный отпечаток на характер. Но если ты был свиньей, то свиньей и останешься. Высоцкий еще писал про это.

- Вы секретарь Союза кинематографистов.
- Был им.

- Уже всё?
- Да, ушел.

- А зачем вообще вам это было надо?
- Ну! Мы же все хотели перевернуть мир! Где ж только столб да кольцо, за которое взяться? Не-е-ет! Это сложно! Вот где женские характеры! Вот где люди обиженные на все! Тяжело, когда общественное учреждение никак фактически не регламентируется. Раньше это была большая государственная организация, в которой были деньги, и все было понятно, структурировано. А сейчас это общественное объединение. Это хочу, это не хочу. Пожилое, капризное, сложное, потерявшее основу, базу.

- А зачем оно вообще есть?
- Планов-то было много. Например, сделать актерский профсоюз. Но это невозможно. С нами невозможно делать никаких профсоюзов.

- Результаты от вашей деятельности были?
- Мы говорили о выживании. Не разорились дотла, уже хорошо. Там же старые люди. Большую часть в Союзе кинематографистов составляют документалисты. Документальное кино уничтожено. Его нет. Что делать? Раньше давались огромные деньги, это все поддерживалось. А сейчас ничего нет.

- Нет планов пойти в политику?
- Нет.

- Когда у вас спросили, кого вы считаете героем нашего времени, вы ответили – Иванова. Потом назвали еще Шойгу.
- Потому что это самые большие звезды. Не мы, а политики. Это самые большие звезды в мировом пространстве. Не актеры, нет. Мы бедные люди. А это – фигуры, облеченные властью, могуществом, силой, деньгами. Поэтому они мегастар.

- Не хотите последовать примеру Шварценеггера?
- Западная система устроена иначе. Там становятся как поршень за ним, начинают толкать и зарабатывают на этом деньги. Достаточно прозрачная история. У нас такого нет. У нас нет системы. А политика - это профессия. Ею тоже надо заниматься серьезно. Этому надо учиться. Не бывает так: был-был артистом, а тут раз и стал великим политиком. Этим надо владеть, как любым ремеслом.

- И в Госдуму не пойдете?
- Никто не знает, как жизнь сложится. Что загадывать? Хочешь насмешить Бога – расскажи о своих планах. Не знаю. Если будет возможность людям помочь и я пойму, что на этом месте могу что-то сделать, почему нет? А так что туда ходить? Ребята, наверное, знают, что там делать. А мы здесь, на земле.



Начало десятого.
Окончание съемок.
Дорога во Внуково.


- Ты в аэропорт и домой?
- Ага.

- Могу подвезти, я в этой стороне живу))
- Вот свезло так свезло!))
- Поехали!

- Миш, а мне вот интересно, как вы, такой воинствующий патриот, могли работать вместе с Дуней Смирновой? Совершенно диаметральных взглядов человек. Или с Серебряковым…
- С Дуней мы нормально работали. Она, пока замуж не вышла, была других взглядов. И потом: всегда можно договориться. Всегда можно прийти к общему знаменателю. Мы сошлись по творческой истории. У нас не было вопросов. Никаких противоположностей. У меня есть своя точка зрения, у нее – своя. В этом и рождается творчество.
Сейчас у меня все в равновесии. Семья уравновесилась. И жизнь вне профессии уравновесилась. Стареем)). Приятно встречаться. Сейчас с Лехой встретились. Как будто тысячу лет друг друга знаем. Он талантливейший. Мощный. Без понтов. Без выпендриваний. Как говорит Костя (Хабенский – прим. ред.): вот бывают же артисты, с которыми есть о чем помолчать на сцене! Такой серьезный критерий. Всегда хочется встретить режиссера, если не соратника, то хотя бы умнее тебя.

- А что важнее? Чтоб соратник? Или чтобы умнее?))
- Хотелось бы и то, и то. Если умнее, то это уже соратник.

- Что у вас сейчас на подходе? Чего ждать?
- Давайте считать, что вот-вот должно выйти. «Семья вурдалаков» по Алексею Толстому. Переработанное классическое произведение. Раз. Далее. Должны выйти две работы: «Сокровища Ермака» – короткометражка. Режиссер Илья Казанков. И его же «Максимка». Финальная часть военной кинотрилогии. Это три. Что еще? Сейчас в производстве «Мост» и «Доктор Хаус». Это пять. И прекрасная работа, тоже о спорте, «Держи удар, детка». Ну, вот за тот год шесть работ. Есть небольшие роли. Есть огромные. По-разному.

- В сериале «Мост» – там же заглавная?
- Да, с Ингеборгой работаем вместе. Третья картина. До этого были две – «Небесный суд» и продолжение. Она мощный профессионал и большущий молодец. Очень требовательная. Знает, что и как надо делать. С ней очень приятно работать.

- Расскажите, о чем вы мечтали в детстве?
- О чем мечтал, все сбылось. Всегда хотел, чтобы у меня была большая семья. Она у меня есть. Все сложилось. Все, что просил, все дали.

- А есть какие-то мечты, связанные с профессиональной деятельностью?
- Пожить подольше, поработать по-человечески. Все. Что желать-то еще? Увидеть, как дети вырастут.

- А Гамлета сыграть?))
- А потом что, умирать? Играть надо всё. Играть надо широко. А жить – счастливо. Счастье внутри нас только. И ты либо его растишь и оно у тебя большое, либо оно зачахнет, а ты будешь недовольный и злой. Я счастливый. И потому добрый))

Фото: Роман Харисов

ТЕКСТ: Анна Захарова
Все дороги ведут в «Гулливер»


В "Гулливере" стартовал II международный фестиваль современного искусства
Читки, выставки, спектакли, концерты, а главное – «Гулливер»… Видите эти слова в одном предложении? Это значит только одно: любимый с детства театр кукол во второй раз за год открывает международный фестиваль современного искусства «Параллели».

По словам Владимира Бабина, начальника Управления культуры Курганской области, «Параллели» – праздник сотворчества, который способствует воспитанию художественного вкуса, интеллектуальному и духовному развитию зауральцев.

На этот раз «Гулливер» подготовил для больших и маленьких зрителей насыщенную программу на четыре дня. Помимо уже знакомых публике читок, выставок изобразительного искусства, сеансов современной музыки и спектаклей в списке выступлений появилась хореография. Ребята из Челябинска привезли мастер-класс по технике современного танца и уникальные пластические постановки.

Спектакли тоже удивляют новыми решениями: к примеру, «Я тя лю» или, как его называют, случайный разговор, похожий на пьесу, зрители сами читают с экрана, где вместо текста – СМС-сообщения. Другой пример: долгожданная премьера «Жены Синей Бороды» – спектакль-квест, спектакль-променад, бродилка, где зрители принимают непосредственное участие в действе.

Еще одним нововведением стало увеличение площадок для выступлений артистов, теперь их четыре: сам «Гулливер», рестоклуб «Гости», ДКМ и бар «Кирпич». Расширяется и зрительская аудитория – в течение трех дней для деток работает площадка «Откуда берутся сказки».

В первый день театр кукол показал гостям две необычные выставки: «Анерт Измерение» московского художника Василия Анерта, а также коллекцию Евразийского Центра современного искусства. По словам Вадима Осадчего, руководителя Центра, концепция изобразительной части фестиваля заключается в том, чтобы ближе познакомиться с родным Зауральем – с теми, кто когда-то у нас работал, и теми, кто оставил здесь собственные идеи.

Мы можем увидеть, как из далеких 60-х годов тянется нить абстрактных акварельных работ народного художника России Германа Травникова. Один за другим к нему присоединяются новые, уже известные публике имена: Эдуард Алексеев, Владимир Чалый, Алексей Кочарин и другие. Их странные, пестрые, экспериментальные полотна – с геометрией линий и контрастом цветов – погружают в свой мир, заставляют фантазировать, находить ответы на незаданные вопросы.



– Нам, воспитанным на «Бурлаках на Волге» и «Золотой осени» Левитана, хочется увидеть сложные формы, светотень, этакую академичность рисунка, – размышляет искусствовед Ольга Науменко. – Но, может быть, не обязательно превращать эти работы в реальность, а нужно лишь восхититься их ритмом, светом, сочетанием цветов и живостью линий, отойдя от принятых представлений о правильном и неправильном.

Пожалуй, последнюю фразу можно отнести ко многим видам современного искусства, которые зрителям предстоит увидеть в течение следующих трех дней.

Тем временем, первый день завершил тонкий, душевный моноспектакль «Как ты думаешь, Леонардо?» по повести Саши Соколова «Школа для дураков». По-детски простой на первый взгляд, но по-взрослому глубокий и серьезный, если "смотреть" между строк. За наивностью загадки про поездку на велосипеде из пункта А в пункт Б скрываются размышления о пространстве и времени, о смысле жизни и поиске себя. Актриса Пермского театра кукол Ася сумела передать те глубокие, хрупкие чувства каждого из нас, кто пытается найти предназначение в жизни – свой собственный пункт В.

Фото - Анна Захарова

Made on
Tilda